sokolov9686

Category:

Самое страшное — первая бомбардировка

Юрий Бондарев об однополчанах, судьбе, литературе

На фото: Бондарев Юрий Васильевич (Фото: предоставлено автором)
На фото: Бондарев Юрий Васильевич (Фото: предоставлено автором)

— Куда-то ваш голос пропадает… Как в полынью ныряет… — говорил он в телефонную трубку, молодцевато смеясь.

Он обо всём говорил незаурядно.

Проза Бондарева обстоятельна, выразительна, мелодична, полна красок, внимания к тонким движениям тела и души. С самых первых его вещей — это классическая литература.

Пожалуй, главное для фронтовой бондаревской прозы — взятое из пережитого повторение древнего сюжета сражения при Фермопилах: не постояв за ценой, выстоять. Или проиграть, но жизнью пожертвовать.

Так в повести «Батальоны просят огня» (1957) те, кому нельзя отступать и надо отвлечь противника, остаются без огневой поддержки своих. Из нескольких сот человек выживают всего пятеро. Капитан Ермаков бросает командиру дивизии Иверзеву: «Я не могу считать вас человеком и офицером». (Но и этот командир готов к смерти, позднее он лично ведёт солдат в лобовую атаку и, раненый, теряя кровь, освобождает оскорбившего его капитана из-под ареста.)

Натиск врага и самоотверженная погибель и в «Последних залпах» (1959), и в миниатюрах «Мгновения» (1977), а в романе «Тишина» (1962) полковая батарея окружена и расстреляна прямой наводкой.

В романе «Горячий снег» (1970), посвящённом боям под Сталинградом, тот же отчаянный героизм попавшего в окружение взвода. Под конец остаётся несколько снарядов, одно орудие, и четверо выживших. Командующий видит в бинокль, как не сдаются «казалось давно обречённые, но вот же продолжавшие бороться», кто «никак не должен был уцелеть и не числился в живых». И в романе «Выбор» (1981) — окружённая батарея, и герой, застреливший своего командира и не успевший застрелиться (но он всё же однажды лишит себя жизни).

Хочется отметить деликатность и человечность мастера и фронтовика, которую проявляет Бондарев при описании самых страшных подробностей смертоубийств. Он сумел показать ужас войны точно и выпукло, но уклоняясь от натурализма, быть может, так щадя память павших. Очень часто самую жуть он вкладывает в уста героев, называя, но не показывая, избегая изображения.

Увешанный орденами и медалями, в 1994-м Юрий Васильевич публично отказался принять государственный орден «Дружбы народов» по случаю своего юбилея. Телеграмма в адрес первого российского президента была коротка: «Сегодня это уже не поможет доброму согласию и дружбе народов нашей великой страны». Чем-то напоминает сцену из его ранней повести.

«- Простите, товарищ полковник, — сказал Ермаков, не в силах сдержать себя. — Вы надеетесь, что моя докладная воскресит батальон…

Ермаков выговорил это и будто оглох от собственного голоса, доносившегося до него как из душного тумана, и в ту секунду отчётливо понимая и чувствуя, что правда, которую он скажет сейчас, будет стоить ему очень дорого".

Последнего советского классика редко вспоминали в последние десятилетия, почти не показывали по телевизору. Это разговор с Юрием Васильевичем, которому тогда исполнилось уже 95 лет, и частично с его чудесной женой Валентиной Никитичной. Из скромности он и она попросили убрать некоторые прекрасные эпизоды их знакомства, юного общения, спортивного соперничества, но главное — осталось…

Вновь публикуя это интервью, поздравляю всех защитников Отечества, и в первую очередь оставшихся в живых ветеранов Великой Отечественной. Хорошо, что страна защищена от войны — это работа всех, офицеров, рядовых, верховного. Но сколько кошмара в стране! Вымирание народа страшными военными темпами. Это была нескончаемая боль Юрия Васильевича.

У Бондарева был глуховатый, отрывистый голос. Он старательно подбирал слова, отвечая на любой вопрос, будничный или мировоззренческий, но произносил их порывисто, с нажимом.

В лице, с продольной морщиной на высоком лбу, — скорбная раздумчивость. В светлых глазах — живой огонь.

Всегда, всегда при всей его лихости, он оставался невесел и сосредоточен, как бы от непреходящей и привычной боли.

Когда в нём поселилась эта печаль? В войну, когда видел неотрывно смерть и терял друзей? Или позднее, когда потерял страну?

— Юрий Васильевич, спасибо, что согласились поговорить.

— Ю.Б.: Я даю интервью редко. После встречи спрашиваю себя: «Сказано ли было что-то существенное? Нужен и важен ли был разговор?»…

— Что вас радует в жизни?

— Ю.Б.: Утро. Рассвет. Звездная ночь.

— Какая ваша любимая экранизация вашей прозы?

— Ю.Б.: Их несколько любимых — «Тишина», «Горячий снег», «Батальоны просят огня», «Берег». А еще люблю песню «Горячий снег» на слова моего друга фронтовика Михаила Львова.

— Какими были ваши родители?

— Ю.Б.: Я часто их вспоминаю. Они делали всё, чтобы мы росли совестливыми. Мама — это любовь, сердечность, нежность… Отец, народный следователь. Он любил брать меня с собой в командировки. Он был настоящий мужчина, сильный, бесстрашный человек. Он учил меня стойкости. Когда в Москве случались разбойные кражи, он выскакивал первый на любой шум. После войны (в 1949 году) его по навету посадили на восемь лет, и из лагеря он вернулся с туберкулезом. Знакомая врач Вика, жена детского писателя Михаила Коршунова, его вылечила (он прожил после этого еще тридцать лет). Когда его хоронили, помню, что он преобразился в гробу, стал похож на пророка.

— Когда вам было семь, родители переехали в Москву. Знаю, много времени в детстве вы провели на реке…

— Ю.Б.: … на реке Белой под Уфой. И потом я приезжал туда каждое лето к дяде Феде Гришаенко, брату матери. Мы с ним охотились, рыбачили, ночами говорили у костра.

В Москве в школе у меня была замечательная учительница русского языка Мария Сергеевна Кузовкина. Она говорила: «Юра, ведите дневник, записывайте!» Она читала вслух моё сочинение в классе, можно сказать, мой первый рассказ «Как я провёл лето», про эту реку Белую. Как мы там с братом двоюродным строили шалаш и ловили рыбу. 11-го мая 1945 года он погиб в Австрии.

— Вы жили в Замоскворечье… Что самое яркое там запомнилось?

— Ю.Б.: Это были неповторимые и беспримерные времена. Двор был — одна семья. Почти все ночью выносили кровати и спали под столетними липами. Старшие рассказывали о Гражданской войне… Я во дворе поставил турник, делал солнышко… У меня был второй разряд по гимнастике. Скажу без ложной скромности, что считался самым сильным и храбрым во дворе. Может быть, на меня повлиял Джек Лондон, я любил и до сих пор люблю его безоглядно отважных мужественных героев.

В Замоскворечье, где прошло мое детство, я полюбил голубей. И там, в Замоскворечье, были сплошные голубятни. У меня были все породы голубей!

В 41-м началась война, и я, ещё школьник, отправился рыть окопы под Смоленском. А в октябре 42-го уже попал в Сталинград, где был командиром минометного расчёта, получил ранение, контузию, обморожение… Потом Воронежский фронт, форсирование Днепра, освобождение Киева. Бои за Житомир, новое ранение, госпиталь… А дальше бои в Карпатах.

— Юрий Васильевич, у вас две медали «За отвагу». Вспоминаете тех, с кем вместе прошли войну? Какие они были?

— Ю.Б.: Конечно. Постоянно вспоминаю. Мы воевали с мыслью, что за нами стояла Россия. Кроме их отваги и самопожертвования я хотел бы отдельно отметить их уровень культуры.

Это были артиллеристы, почти все деревенские ребята. Только три городских офицера во всей нашей батарее. Эти ребята со всей страны не учились в вузах, но тянулись к знаниям, и, подозреваю, были гораздо образованнее многих сегодняшних студентов. Тогда ведь всюду были кружки, дома пионеров, ребята читали и хорошо знали классику. И отличались человеческим достоинством, чуткостью, деликатностью.

Возможно, до конца я даже так и не смог передать невероятную теснейшую дружбу и взаимозависимость солдат на войне.

Самое страшное — первая бомбардировка. А так, я не встретил ни одного ненадёжного сослуживца. Все на войне были влюблены в места, где они жили, и поэтому верили, что не погибнут. Это было способнейшее поколение!

Мы проходили все круги ада, полные надежд, и чувствовали себя людьми, защищавшими свой дом, родных и любимых. Мы сами себе казались очень взрослыми людьми, которых уже ничем не удивишь. И при этом мои ровесники, вернувшиеся после войны и ничего не страшившиеся, боялись поцеловать девушку. Сейчас таких не встретишь.

Думаю, что выжил на войне чудом. Смерть всё время была рядом. Однажды снаряд упал прямо передо мной, тогда пронеслось: «Господи, спаси и сохрани!». И он не взорвался.

— В вашей жизни было много чудесного?

— Ю.Б.: Чудеса? Вся жизнь чудесная. Сегодня посмотрел на дерево. Было зелёное, а стало всё желтое, а потом будут голые ветки. Это и есть необыкновенность.

— Знаю, что вам довелось воевать с так называемыми «бандеровцами».

— Ю.Б.: Это было перед Карпатами. Они обстреляли нашу артиллерийскую колонну, ну и мы ответили хорошенько. Помню, у Каменец-Подольского у реки подошли мутные хлопцы в черных куртках, а спустя полчаса началась по нам стрельба из кустов возле берега.

Кстати, в Карпатах я видел своими глазами, как маршал Москаленко, командующий армией, стоял на перевале почему-то с немецкой винтовкой и кричал: «Стой, славяне! Ни шагу назад!» Я тогда подумал: «Его ли это дело так останавливать?». Но мы уж, конечно, не драпали. И врезалось в сознание это грозное: «Славяне, ни шагу назад!»

— Вы и с Жуковым встречались.

— Ю.Б.: С Жуковым я встречался несколько раз — и у него на даче, и на квартире у режиссера Юрия Озерова, когда работали над сценарием «Освобождения». О многом его расспрашивал, а он многое прояснил в нашей военной стратегии. Он не упрекнул нас в неточности.

— А писали на войне?

— Ю.Б.: Нет, на войне не мог ничего записывать. Был привязан к пушке. Потом всё доставалось из памяти.

— Валентина Никитична, это правда, что вы познакомились с Юрием Васильевичем, когда он еще не был писателем?

— В.Б.: Я училась с его сестрой в школе. И жили мы рядышком. Моя Озерковская набережная и его Новокузнецкая улица. Встречались на перекрестке и много гуляли. И уже больше шестидесяти семи лет вместе.

Юрий Васильевич поступил в Литературный институт в 1946-м. Первый рассказ был опубликован в 1949-м — «Поздним вечером».

— Помню этот прекрасный рассказ. Коля ждёт маму-врача в доме, одолеваемом метелью, а в руке сжимает перочинный ножик, подаренный ему отцом, погибшим на фронте.

— Ю.Б.: Когда я поступал в Литинститут, принёс стихотворения и два рассказа по четыре страницы. Вернувшись с войны, я писал о войне.

Прихожу, сидит секретарь, довольно симпатичная молодая женщина. «Покажите, что вы пишете: стихи, прозу?» — «То и другое». Почитала: «Угу, так, так, угу… По отчеству Васильевич? Юрий Васильевич, стихи неудачные. Вон там мусорное ведро, стопочку порвите и выбросьте. А это рассказы?» Прочитала. «Можете идти. Вам позвонят». Позвонила через два дня: «Поздравляю. Я передала ваши рассказы Паустовскому, и тот сказал: принимать без экзаменов». Курс был почти весь из фронтовиков. Константин Георгиевич Паустовский меня заметил, умилился моим рассказами. Например, он очень оценил мой уже упомянутый рассказ «Поздним вечером» — да, да, о том, как ребёнок ждет мать.

Он же первым хорошо отозвался о моём романе «Тишина». Он говорил: «Юра, работать! Забудьте про все увеселения этой изменчивой жизни. Работайте, ищете образ, метафору, слово». Он был деликатным и доброжелательным, лиричным, много говорил о словах, об их тонкости, точности, свежести. Много рассказывал о других писателях, изображая их интонацию, передавая их излюбленные словечки. Я у него бывал дома, мы подолгу говорили о литературе, жил он скромно.

— Вашу прозу называли «лейтенантской».

— Ю.Б.: Мои герои со школьной скамьи ушли на передовую. Но это название «лейтенантская» придумали критики. Упомяну Виктора Некрасова. Кстати, он мне был особенно близок из военных писателей. Еще бы я назвал Константина Воробьева, и Василя Быкова, и Константина Симонова. Меня еще поначалу называли «жестоким реалистом». Я, действительно, реалист в своих книгах, я следую правде жизни. Но при этом каждая моя книга — познание тайны.

На самом деле, память для меня оказалась ответственностью. Всё, что мною написано о войне, — это искупление долга перед теми, кто остался там… Я постарался осмыслить их судьбы.

— Писали от руки, печатали?

— Ю.Б.: Всегда от руки. Рука — помощница.

- В.Б.: Юрий Васильевич работал каждый день. В 51-м предлагали пойти в аспирантуру. Но решил посвятить себя столу — писательству.

— Ю.Б.: Это то, что должны знать молодые авторы прозы: талант не проявляется сам. Только после тяжёлой работы за столом.

Я много читаю, несмотря на возраст. Всё время возвращаюсь к своим любимым писателям: Бунину, Паустовскому, Шолохову, Твардовскому. И, конечно, Толстому.

Мой литературный бог — мудрейший Лев Николаевич. Мне кажется, он сказал о жизни всё. Например, он сказал так: «Всё пройдёт, всё… Всё изменится и от костей наших не останется ничего. Но если в наших произведениях есть хоть крупица настоящего искусства, они будут жить вечно». Толстой говорил, что надо всю жизнь учиться, до конца. Я учился и до сих пор учусь у жизни. Вот что важно для писателя.

Выходит немало интересного, и всё же явно не хватает серьезных и ярких романов, способных вобрать широту бытия и выразить саму историю через драму человеческой личности.

— Но была и цензура, вам доставалось от официозной критики, так же, как потом от прогрессистской…

- Ю.Б.: Да, доставалось. Но я вопреки модным стенаниям хочу сказать, что не держу обиду на цензоров, с которыми ночами пили кофе и спорили над той или иной фразой. Иногда я говорил: «Если вы знаете, как художественно достоверно переделать эту сцену, я хоть сейчас ее перепишу. Нет? Не знаете? Тогда оставлю!» Если где-то уступал, то по своей воле и незначительно, не в ущерб литературе и правде. Иногда что-то предлагали смягчить.

— Как надо воспитывать детей?

Ю.Б.: Пусть Валя скажет…

— В.Б.: Юрий Васильевич очень добрый отец. Он всегда относился ко мне с большой заботой и уважением, а значит, подавал пример детям, как относиться ко мне, к старшим. Все вместе мы — дружная семья, без всяких преувеличений.

— С кем дружили из писателей?

— Ю.Б.: Дружил с поэтом Сергеем Викуловым, тот был артиллерист и прошел тяжёлые испытания. Настоящий патриот, главный редактор «Нашего современника». Чистый, и в чем-то наивный человек.

В хороших отношениях мы были с Юрой Трифоновым. И с многими-многими…

— Вы родились в один день с Валентином Распутиным — 15 марта.

— Ю.Б.: Старался относиться к нему чутко и помогать. Мы очень хорошо общались.

— Оглядываясь на жизнь, чем вы гордитесь?

— Ю.Б.: Удалось не промолчать и защитить нашу природу от надругательства. Удалось добиться победы над теми, кто хотел осуществить поворот северных рек и проложить канал через калмыцкую степь, повернув Волгу, не просчитывая опасности для великой реки. Не молчал. И когда страна попала в беду, тоже не смог отмолчаться… Пускай и накрыли меня гневные вопли.

— Вы тогда, еще в июне 1988-го, с трибуны Всесоюзной партийной конференции сравнили перестроечное общество с самолетом, который подняли в воздух, не зная, есть ли в пункте назначения посадочная площадка. Он всё ещё летит?

— Ю.Б.: Да, он ещё находится в полете. Летит в неведомую даль. Я тогда же процитировал одного молодого механизатора из совхоза: «Есть ли сейчас разница между человеком и мухой? И муху и человека газетой прихлопнуть можно. Чуть что — сразу в антиперестройщики». Да, перестройка была использована как повод для дестабилизации, а потом и слома страны.

В деревне знают, как строить разумно: новый дом строят вокруг старого, а не просто ломают старый, а мы разгромили родной очаг, и ничего не построили.

Произошла трагедия убиения огромного государства. Его существование не было экспериментом. У него было будущее.

— Что вызывает надежду теперь в России?

— Ю.Б.: Уныние — великий грех. Надежды остаются. Повторю за одним из героев своего романа «Непротивление»: «Не всегда будет темнота там, где она густеет…» Поэтому надеюсь, что благородные устремления вступят в решительное сражение с весевластной пошлостью.

Хотя бы потому что в русском человеке живут доброта, справедливость, героизм, открытость. И хорошо, когда это не глупая откровенность, а настоящая, подлинная сердечная отзывчивость. Но любимый мной и самый русский из наших писателей Иван Алексеевич Бунин подмечал и много печального, о чём не грех задуматься.

Сколько было всего дурного и мрачного: от розней князей и произвола помещиков до расстрела парламента… Вы написали о тех событиях роман «1993», а я, как вы знаете, роман «Бермудский треугольник».

— Что для вас те события?

— Ю.Б.: Я говорил часто и повторю: тогда Россия стала другой. Что-то надломилось в народе.

— Что огорчает сегодня?

— Ю.Б.: Слишком много лжи и боли. Слишком много нищих и потерянных. Для меня смысл жизни в известном кантовском: «Звёздное небо над головой и нравственный закон внутри». Где нет нравственности, бессмысленны любые законы. Знаете, когда больше всего законов принималось? В смутные времена!

Расстраивает и непрестанное жонглирование жаргонизмами снизу доверху. А могло бы преобразить Россию слово: слово, в котором красота правды. Совесть должна сопротивляться.

— Что важно для писателя?

— Ю.Б.: Писатель зависим от всей мировой культуры, но он не зависит ни от кого в отдельности. Так я дерзко сформулировал когда-то.

— Вы верующий?

— Ю.Б.: Вера — это тайна. Я крещён, читаю Библию.

— В.Б.: Мы отмечаем все церковные праздники.

— Ю.Б.: Всегда отмечаем. Но вот был ли верующим Толстой? Я думаю, Толстой — глубоко верующий человек. Перечитал «Анну Каренину», «Казаки», «Детство» и «Юность» — и во всём глубина веры. Верой дышит поэзия, к которой обращаюсь каждый день. Только сегодня вспоминал почти молитвенные строки Тютчева: «Есть в осени первоначальной короткая, но дивная пора…» Я собираю афоризмы, народные сказки, и всё ведет к одному, к тому же, в сущности, к чему и искусство, которое желает открыть извечную тайну бытия и человека.

— Что важно в жизни?

— Ю.Б.: Я слышал от прославленного полководца: «Я бы немедленно застрелился, если бы не было смысла в жизни». С детства я ощущал, что есть что-то высшее и непостижимое. Помню, в деревне дядя Федя выпроваживал меня из-за взрослого стола, и во дворе я смотрел на небо, на звезды. Оскар Уайльд после голода и тюрьмы дал такую формулу: «Все мы живём в сточной канаве, но некоторые из нас смотрят на звёзды». Печально, когда вся жизнь тонет в будничной суете. Но это так естественно, если человек родился, стремиться осознать, что такое жизнь. Твоя жизнь — это секунда в мироздании. И ты должен быть счастлив, что она тебе дана. Эта обжигающая секунда. Именно секунда — говорю с высоты прожитого.

источник


Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.